Пользовательского поиска






предыдущая главасодержаниеследующая глава

Рейд в облака

Непривычно жаркий день, до предела наполненный яркими впечатлениями, остался позади. Стройные колонны пирамидальных тополей четко вырисовывались на фоне быстро темнеющего неба. Непривычный шум журчащих арыков мешался с долетавшей из-за высоких глиняных дувалов протяжной восточной мелодией, знойной, как сегодняшнее небо. Я сидел перед распакованными ящиками и никак не мог сосредоточиться, чтобы взяться как следует за сборы. Слишком все получилось быстро. Еще неделю назад - ветреный весенний Ленинград, неуверенность, напряжение досрочно сдаваемых экзаменов - и вот я уже в Средней Азии, в цветущем оазисе Ферганской долины - древнем городе Оше.

 Город Ош. Улочка в старом городе
Город Ош. Улочка в старом городе

Я приехал вовремя. Как раз к дальнему рейсу на станцию готовили две машины, первые в этом сезоне. Сообщение по тракту открылось только несколько дней назад. Нужно было спешно закупить все необходимое и получше упаковать ящики для тряской памирской дороги.

Уютный двор базы утопал в зелени. Часть его была скрыта плотной крышей виноградных лоз, стенами стояли пышные цветники. Возня и стук в гараже, где шоферы готовили к рейсу потрепанные на безжалостных дорогах грузовики, давно утихли, и с первыми звездами, загоревшимися над головой, один за другим стали запевать соловьи. Их громкие посвисты, прерываемые криками какой-то совки, влажный шелест листвы, тени летучих мышей, врывающиеся в круги света от ламп, дополняли очарование вечера, который мне, северянину, казался просто тропическим. Странно было думать, что совсем недалеко, в каких-нибудь ста километрах, громоздятся заваленные снегом хребты, где сейчас бушуют метели и царит мороз.

Я собрался было прогуляться по вечернему городу, как вдруг резко загремело кольцо калитки; залаяли собаки; несколько человек, обитавших на базе, устремились к воротам, и вскоре там дружно захохотали хриплые голоса. Кто-то громко меня окликнул. Оказалось, что это сверху - как говорят о спускающихся с Памира - приехал Леонид Федорович Сидоров, геоботаник биостанции, с которым я свел знакомство еще в Ленинграде. Он прибыл в Ош задолго до меня, когда заваленный снегами Памирский тракт совершенно бездействовал. Кое-как добравшись до Сары-Таша, он с помощью местных жителей миновал на лошадях заваленную глубоким снегом Алайскую долину, перебрался через Заалайский хребет и благополучно вышел к Каракулю. А там уже местный транспорт доставил его на биостанцию.

Сейчас, коротко рассказывая о своих приключениях, он весело смеялся, но было ясно, что ему здорово досталось в этой поездке. Сожженное солнцем и ледяными ветрами лицо его было совершенно кирпичного цвета, веки воспалены, а белки глаз покрыты густой сетью красных жилок. Сейчас он спустился вниз пополнить запас продуктов и несколько дней подышать нормальным теплым воздухом после первых полутора месяцев работы.

С моей души свалилась тяжесть неуверенности. Теперь я буду точно знать, что покупать, как покупать, где покупать, что смотреть в Оше,- в общем, получил опытного руководителя.

Следующий день был еще жарче, чем предыдущий. Леонид, до костей промерзший на памирских высях, откровенно наслаждался, я же, наоборот, с вожделением поглядывал на линию могучих снежных вершин, слабо вырисовывавшихся на горизонте в пыльной дымке жаркого дня.

Так удобнее... Ведро налито до краев...
Так удобнее... Ведро налито до краев...

С утра мы сделали массу дел, побывали на базаре, настоящем восточном базаре с криками продавцов, звоном молотков в рядах кустарей-ремесленников, ревом ишаков, скрипом громадных арб и тому подобной экзотикой. Мы пили кумыс из лохматых бурдюков, а самый разгар зноя переждали в уютной чайхане, сплошь укрытой листвой.

Прямо под нами шумела, переливаясь на солнце, Акбура, и в этот шум мелодично вплеталась степенная беседа седобородых аксакалов в замысловатых восточных одеяниях. Они сидели кружком на ковре недалеко от нас и медленно прихлебывали чай из цветастых пиал. Тут я впервые попробовал, понял и оценил кок-чай (зеленый чай), освежающий в жару, бодрящий усталого, утоляющий самую лютую жажду и делающий человека «гениальным, как Лев Толстой». С любопытством я наблюдал, как тут же рядом чайханщик готовил плов. В огромном казане на очаге разогревалось масло, а сам он крошил на дощечке лук с такой скоростью, что острый как бритва андижанский «пчак» превращался в какое-то вибрирующее сияние.

Мы бродили по узким улочкам старого города, где редко-редко стукнет калитка в глухом глиняном дувале и слышен только шелест листьев, свист иволги, глухое воркование горлиц и мягкий шепот арыка.

Под конец дня мы взобрались на Тохт-и-Сулеймон (Трон Соломона) - громадную скалу, возвышающуюся над старым городом. Об этой скале я уже читал, и читал, как ни странно, у легендарного Юлиуса Фучика. Он побывал здесь, на берегах Пянджа и Вахша, посетил некоторые города Средней Азии и написал об этом замечательно интересные очерки. На Тохт-и-Сулеймоне он побывал, когда эта святыня еще гремела по всему Востоку.

Сюда приходили из Кашмира, Афганистана, Кашгарии и даже из Ирана. Приходили женщины. Эта скала, Трон Соломона, якобы исцеляла от бесплодия. Для исцеления надо было, под выкрики молящихся мулл, проползти на животе вокруг вершины скалы по карнизу, образующему первую ступень трона. За многие века подобные процедуры протерли на этом карнизе желоб, до блеска отполированный животами тысяч женщин, жаждавших исцеления от бесплодия, этого грозного бича старого Востока.

Мы видели этот желоб. Его отполированная поверхность зловеще поблескивала в лучах заходящего солнца. Она говорила, кричала о тысячах безвестных человеческих трагедий, скрытых густой завесой времени и невежественного фанатизма. Но мы уже не увидели здесь паломников. Да и мало кто их видит теперь. Давно смолкли исступленные вопли молящихся и протяжные завывания мулл. Только крики белобрюхих стрижей, молнией проносящихся над скалами, нарушают торжественную тишину. А вид отсюда великолепный. Весь город под ногами, как с птичьего полета. Собственно, города почти не видно. В сплошном море зелени едва угадываются кварталы, проспекты, улицы. Дальше к горизонту убегают возделанные поля, разделенные могучими заборами пирамидальных тополей, а далеко на юге маячат в синей дымке снеговые хребты Памиро-Алая...

...Кто-то резко тряхнул меня за плечо: «Вставай!» В густых серых сумерках возились люди, стучали молотки, кто-то, угодив по пальцам, сердито ругался. Загруженные еще с вечера машины стояли посреди двора, готовые к выезду. Поеживаясь от предутренней прохлады, мы быстро свернули свои мешки, устроив их среди ящиков с грузом. Шоферы взялись за ручки. Рывок, другой, «а ну-ка еще подсоси!» - еще рывок, и оба мотора почти враз глухо затарахтели. С протяжным скрипом распахнулись ворота, и тяжело груженные машины медленно выползли на пустынную улицу. На первой машине с шофером Сашей Деруновым ехал Леонид, на второй, которую вел некий Коля, - я.

Выехав за пределы города, мы долго катили по сравнительно ровным местам; потом нас окружили высокие холмы, которые становились все выше, незаметно переходя в самые настоящие горы.

Дорога была ужасная. В те времена Памирский тракт был далеко не таким, как сейчас. Тогда еще только начинали асфальтировать самые первые километры, и на дороге то и дело попадались рогатки с устрашающим словом «объезд». А объезды нередко пролегали по таким ухабам, что машины на них скрипели и стонали, как живые. В некоторых местах объезды были сделаны по руслу мелководной реки, и машины шли прямо по воде, окутанные радугой мелких брызг.

Несмотря на ранний выезд, мы не были первыми. На тракте царило оживление. Повсюду пылили машины. Одни обгоняли нас, радостно и громко сигналя, других обгоняли мы. Скоро, однако, обгоны прекратились. Моторы завыли на повышенных оборотах. Дорога заметно полезла вверх. Но все же подъем был постепенный, и когда мы оказались на вершине первого перевала («Чийирчик»,- буркнул Коля), то вид, открывшийся по другую сторону, был, по меньшей мере, неожидан. Склоны гор резко падали вниз, и дорога вилась по ним замысловатыми серпантинами. Белые полосы дороги напоминали гигантские ступени, выбитые в зеленеющих крутых склонах. Нередко дорогу окружали то с одной, то с другой стороны большие обрывы какой-то породы красного цвета. Это сочетание красного, зеленого и белого было очень живописно. Да и сам перевал, особенно с южной стороны, выглядел красиво.

Уже потом я узнал, что Чийирчик означает в переводе розовый скворец. Сейчас, ранней весной, я нигде не видел и признаков этих птиц. Но однажды мне пришлось пересекать Чийирчик в середине лета, когда даже здесь, на вершине перевала, было жарко. Пышные зеленые луга колыхались под слабым ветерком, и всюду, куда ни погляди, суетились десятки и сотни крупных красивых птиц. Бледно-розовые, с ярко-черными крыльями и хохолком, они стремительно пересекали дорогу перед самой машиной, группами и в одиночку перелетая от цветущих лугов, где было множество всяких кузнечиков, к беловато-красным скалам, в бесчисленных щелях которых располагались их гнезда.

Наши машины стремительно спускались вниз, переваливая с серпантина на серпантин. Мы вторгались в царство гор. Непрерывно визжали тормоза, взлетали вверх облака пыли, гудели клаксоны. После каждого разгона и резкого торможения на поворотах я поначалу инстинктивно поджимался, упираясь ногами в пол кабины. На крутых, до трехсот сорока градусов, поворотах с одного серпантина на другой опасность столкнуться со встречной машиной была вполне реальной. Как мне охотно поведал Коля и в чем я потом сам смог убедиться, столкновения на Чийирчике - не редкость.

Но вот спуск кончился. Мы быстро покатили по все еще идущей вниз дороге в какое-то крутое ущелье. Зеленые склоны, ощетинившиеся серыми зубьями скал, круто вздымались от дороги вверх, уходя в поднебесье. От этой крутизны и высоты в душу закрадывался почтительный холодок.

Вдруг горы раздвинулись, отступили - и машины выехали в довольно широкую долину. На берегу бурной речки раскинулся обширный поселок, утопающий в зелени.

- Гульча, - сказал Коля.

Название было мне знакомо. Я знал о трагедии этого поселка, захваченного и разграбленного в 1932 году басмачами.

Сейчас в этом мирном цветущем поселке ничто не напоминало о трагическом прошлом. У придорожной чайханы приткнулись к стенкам, как кони у привязи, с десяток тяжело груженных пятитонок. Подъезжавшие шоферы как бы нехотя вылезали из кабин, не торопясь осматривали баллоны, груз, снимали подвешенные на задних стенках кабин неизменные кошелки с домашней снедью, собранной в дорогу заботливыми домочадцами. Хлеб, масло, помидоры, яйца, сало...

Эти всегда так одинаково тщательно собранные кошелки уже тогда привлекли мое внимание. Только познакомившись как следует с трактом, я понял, сколько неожиданностей подстерегает здесь водителей, как легко вдруг засесть на далекой безлюдной дороге, за сотню километров от ближайшей мастерской или столовой.

Стала понятна и эта расхлябанная, косолапая походка старых памирских водителей, совершенно расслабляющихся на коротких остановках. Адская тряска сотен километров дороги, многочасовая вибрация баранки в руках, длительное нервное напряжение на бесконечных подъемах и спусках, постоянное беспокойство за тормоза, баллоны, двигатель - все это утомляет донельзя.

Леонид с Сашей Деруновым уже сидели в чайхане на помосте, по-местному поджав под себя ноги, и ели из мисок дымящийся лагман - густой узбекский суп.

- Какое мясо? - деловито осведомился Коля. - Баранина?

- Го-го-го! - загрохотал вдруг в раздаточном окошке здоровенный повар-узбек. - Ничиво, мяса хароши, вкусни!

Скоро и мы с аппетитом уплетали какое-то мясо.

- Что же, - решил высказаться я, - мясо неплохое. Люблю баранину!

Саша Дерунов фыркнул в кулак, Леонид ядовито улыбнулся, и только Коля простодушно уставился на меня.

- Ты что, обалдел? Какая же это баранина? Слышал, что чайханщик сказал? «Ого-го-го!» - И Коля заржал по-жеребячьи.

Только тут я сообразил, что ем конину. Отважившись, я решил все же похвалить еду. Не отпираться же от своих слов! К удивлению, меня поддержали. Леонид сказал даже, что это еще неважная конина, а бывает - пальчики оближешь!

И снова ревут моторы, трясется и вздрагивает кузов на бесчисленных ухабах, и под монотонный свист ветра Коля деловито повествует о своем очередном любовном похождении. А дорога опять уползает в ущелье, которое с каждым поворотом становится все выше и уже. Горы встают впереди беспорядочным нагромождением, уже совсем близко торчат увенчанные снегом острые вершины. Кажется невероятным, чтобы в этой гигантской толчее можно было не то что на машине, на лошади пробраться!

Гульчинское ущелье. Дорога то спускается к самой реке, то взбирается по крутым карнизам вверх. Гульча мчится сплошным переливающимся каскадом, окруженная редкими древесными зарослями, главным образом ивой. В одном месте мы поднимаемся особенно высоко. Река ревет где-то внизу, под левым бортом машины. Дорога суживается до предела, слева уходит вниз большой проем свежего обвала. Тормоз, еще тормоз; заскрежетали переключаемые передачи, и машина тихо-тихо поползла вперед.

- Мертвая петля, - прервав свою болтовню, пояснил Коля. - А ну-ка, глянь сюда.

Привстав, я гляжу из кабины вниз, влево и внезапно вижу в проеме обвала, прямо под колесами машины, Гульчу, пенящуюся далеко внизу. Впечатление настолько ошеломляющее, что я невольно отшатываюсь. Кажется, еще сантиметр - и машина рухнет вниз. Коля довольно смеется. Левые колеса машины ползут по самому краю дороги, а правый борт почти чиркает по отвесной стене скалы, уходящей ввысь. Напряженное молчание.

Двум машинам здесь не разъехаться, но «мертвая петля» просматривается с двух сторон, и сейчас мы видим, как метрах в трехстах впереди, у противоположного конца опасного участка, замерли два встречных грузовика.

(Позже это место было значительно расширено и сейчас особой опасности не представляет, хотя обвалы нет-нет да и сократят проезжую часть до предела.

Тогда снова гремят взрывы, и дорожники, вгрызаясь в скалу, отвоевывают еще несколько метров. И так, видимо, без конца).

Короткая остановка в очередном поселке - Суфи-Кургане. Наступило самое жаркое время дня, но жары здесь нет: сказывается высота. Поселок весь в свежей, не успевшей запылиться зелени. Время как бы пошло назад: из жаркого лета мы попали в разгар весны. Мы уже высоко, выше 2 тысяч метров, но пока что не чувствуем этого. Прекрасный свежий воздух бодрит, как купание в нарзанной ванне, настроение отличное.

После Суфи-Кургана мы едем по довольно широкой долине. То здесь, то там на склонах появляются группы странных корявых деревьев, скорее даже кустов. «Арча», - догадываюсь я. Кусты одеты мягкой длинной хвоей и благоухают самыми благовонными смолами. Арча - первый ощутимый признак высокогорья. До этого я видел только темно-зеленые пятна арчи высоко у гребней хребтов и сейчас, увидев ее рядом, понял, на какую большую высоту мы уже поднялись.

Арча - замечательное дерево среднеазиатских и центрально-азиатских гор. У верхней границы произрастания и в других местах она превращается в сильно ветвистый, нередко ползучий кустарник, который называют стелющейся арчой. Но там, где условия благоприятны, например, на северных склонах Туркестанского хребта, арча достигает восьми-десяти метров высоты при толщине ствола в полметра и образует самые настоящие леса.

Ак-Босого... Отсюда начинается подъем на Талдык, первый серьезный перевал на пути к Памиру, оседлавший Алайский хребет. Тал по-тюркски означает кустарник, но слово имеет еще одно значение: усталый, усталость. Действительно, серпантины перевала способны утомить любого путника.

Машины остановились у мостика через небольшую приветливую речку, тяжело съехав с дороги на мягкий гравий берега. Последняя проверка тормозов, баллонов, наливаются доверху радиаторы. Мы стоим с Леонидом в стороне, я фотографирую. Крутые склоны гор скрыты ярко-зеленым ковром травы, который то здесь, то там прорывают крупные выходы скал. Они то пепельно-серые, то ярко-красные; видно, как обнажившиеся на каком-нибудь срезе породы залегают слоями, поставленными почти вертикально. Глядя на них, представляешь себе поистине колоссальную силу тектонических движений земной коры, сминающих любые породы, как папиросную бумагу, и громоздящих одна на другую тысячеметровые толщи.

- Обрати внимание на склоны, на траву,- говорит Леонид.

- А что, - недоумеваю я, - красиво!

- А вот потом увидишь, что будет. Мы расходимся по машинам.

Талдык. Первый серпантин, второй, третий, пятый... Кажется, им нет конца. Машины ползут и ползут вверх, еле вы­кручивая на поворотах с серпантина на серпантин. Мы уже изрядно поднялись, но

Перевел Талдык. Последний серпантин
Перевел Талдык. Последний серпантин

вершины перевала еще не видно. Если выглянуть из кабины, можно прямо под нами видеть внизу белые ступени серпантинов с медленно ползущими по ним жуками-машинами. Взгляд вверх - в полнеба склон, и на фоне клубящихся облаков плечо очередного серпантина с черным силуэтом грузовика.

Вскоре мы забрались на один уровень со снежными верши­нами соседних гор. Далеко внизу остались последние кусты ползучей арчи. Исчезла трава. Кое-где у дороги появились первые пятна снега. Вечернее солнце, прорвавшись напоследок сквозь тучи, осветило снега, скрывавшие вершины. На этом мрачновато-фантастическом фоне резко обрисовался очередной поворот с пошатнувшимся указателем. Дорога, все еще петляя со склона на склон, упрямо лезла вверх. Перед вершиной перевала снег лежал нетронутыми пластами, а дорога представляла собой трехметровой глубины ледяную траншею. Наконец-то, пройдя в обратном порядке времена года, мы добрались до зимы!

...И вот подъем кончился. Ей-богу, мне даже показалось, что машина вздохнула совсем по-человечески. Дальше начинался спокойный, пологий спуск.

Впоследствии мне не раз приходилось пересекать этот перевал, и всегда он волновал по-новому. Помню, как-то мы поднимались на Памир в конце июня. ГАЗ-51 медленно полз вверх. Был поздний вечер, и на перевале бесновался снежный буран. Фары едва пробивали стремительно несущуюся лавину снега, высвечивая то обрыв склона, то стройный ряд ограничительных столбиков на очередном повороте. Вдруг замигали вспышки света. Нас обгоняли. Какой-то порожний фургон стремительно обошел на повороте наш поспешно подавшийся в сторону ГАЗ и на какую-то секунду, в ореоле высвеченной его фарами метели, повис над бездной черным силуэтом. Шофер явственно вздрогнул, а я чуть не зажмурился от ужаса - все, катастрофа! Но нет, машина выпрямилась, и, резко вильнув в сторону, снова выскочила на полотно серпантина.

В другой раз я как-то спускался с Талдыка так «весело», что только чудом остался жив. Мне пришлось ехать в кабине порожнего грузовика с молодым и вдребезги пьяным шофером. В паре с ним шел еще один пустой грузовик, управляемый не менее пьяным юношей-киргизом, другом-приятелем моего водителя. Они подобрали меня у Каракуля, где я голосовал на дороге. В Алайской долине мои веселые юноши встретили своих коллег, поднимавшихся на Памир с грузом спирта. Это было причиной. О следствии я до сих пор вспоминаю, содрогаясь. На опасном спуске с Талдыка предельно развеселившиеся юнцы устроили, мягко выражаясь, гонки. Разгоняясь на очередном серпантине, они с хохотом жали педали тормозов, проходя немыслимо крутые повороты на сплошных заносах. Несколько раз при этом машины были на волосок от гибели, чуть-чуть не вылетая с поворота на склон. Видя, что мой откровенный испуг только подзадоривает парня, я тоже стал улыбаться, но дверь кабины тихонько приоткрыл и был готов к прыжку каждую секунду стремительного спуска...

...Машины добрались до Сары-Таша в полной темноте. Половина дороги осталась позади. Грязная столовая, скудно освещенная одной керосиновой лампой, была еще открыта, и мы успели перед сном пропустить по стаканчику и подкрепиться. Потом все устроились на ночлег в шоферской гостинице, где, повалившись на скрипучие, но мягкие койки, вмиг погрузились в глубокий сон.

Встали рано, в серых предрассветных сумерках. Вздрагивая от холода (было минус пять градусов), я вылез на улицу - и тут впервые увидел наконец Памир. Он стоял впереди гигантской ледяной стеной Заалайского хребта, вздымающейся на четырехкилометровую высоту над плоским пространством Алайской долины. Величественные семитысячники, громоздясь один над другим, уходили влево и вправо за горизонт. Здесь только начиналась весна, и хребет был скрыт сверкающим снежным покрывалом почти до самой подошвы. С полчаса я простоял в совершенном столбняке, благоговейно созерцая это фантастическое зрелище. Близился восход, и, хотя вся долина была еще в тени, там, на хребте, одна за другой загорались в первых солнечных лучах ледяные грани пиков. Позже, когда наши машины пересекали долину, хребет стоял неприступной громадой льда и снега, сплошь залитый ярким солнечным светом...

Алайская долина была тиха и безжизненна. Бурая земля недавно освободилась из-под снега; нигде ни травинки. Какой контраст с тем, что делается здесь в середине лета! Бескрайний простор долины скрыт пышным травяным ковром. Всюду белеют палатки скотоводов, дымят юрты, воздух наполнен звоном жаворонков, ржанием и топотом десятков табунов, глухим блеянием отар, пронзительно-визгливыми криками пастухов, стремительно проносящихся мимо на откормленных конях. Замечательные пастбища Алайской долины вмещают летом громадное количество скота, сгоняемого сюда из трех республик...

Оставив долину позади, машины вползают в узкую щель, стиснутую круто уходящими вверх склонами. Начинается медленный, долгий подъем на первый памирский перевал Кызы-ларт (Красный перевал). Все вокруг действительно красноватых оттенков - склоны, осыпи; даже вода в бегущей рядом с дорогой речке красно-бурая. Склоны совершенно голые, не видать ни травинки - разительный контраст с зеленым Алаем!

Леонид не зря обратил мое внимание на роскошный травяной покров перед Талдыком. Мы въезжали в новую страну, Высокую Центральную Азию, страну высочайших нагорий, высокогорных пустынь, резко континентального климата, холодного и сухого, огромную страну, скрытую за цепями громадных хребтов, западным бастионом которой является Памир.

Наконец наступила торжественная минута: мы - на перевале, мы - на Памире, мы - в Центральной Азии!

Машины остановились: оказалось, что у одной из них спустил баллон. Я мог вдоволь, без спешки насладиться первым впечатлением.

Перед нами тянулись пологие, сравнительно невысокие гряды гор, пестрящие пятнами снегов. Величественно грозный со стороны Алайки, как называют долину водители, с юга Заалайский хребет кажется совсем иным. Сильно изрытые оврагами-саями склоны с россыпями камней и выходами скал полого сбегают вниз, к неширокой плоской долине. Безмолвие, нигде ни былинки; тишину нарушает только свист холодного ветра. Отныне этот монотонно-унылый свист будет сопровождать меня почти непрерывно, во всякое время дня и ночи, от первого до последнего дня работы...

Необычно и красиво разнообразие красок обнаженных пород. Длинный отрог хребта, спускающийся вниз перед нами, почти черный. Слева от него идет гряда ярко-малинового цвета, а между ними тянется серо-коричневая долина, в конце которой мрачной смесью бурых, синих и зеленоватых красок навис еще один хребет, увенчанный белоснежной каймой.

Взглянув на меня, Леонид неопределенно хмыкнул. Восторженный вид неоперившегося студента, вероятно, не очень вязался с окружающим миром...

Вот это пошла дорожка! Спуски, повороты, взлеты, как на американских горах. Машины то скатывались в глубокий сай, то с ревом преодолевали крутой склон морены, то медленно ползли по бесчисленным ухабам полотна, проложенного по бугристой долине. Когда-то эту долину сплошь перепахали могучие ледники. Временами грузовики наши трясло так, что приходилось только удивляться, как они при этом не рассыпаются на части. Только теперь я понял суровое предупреждение Леонида насчет упаковки ящиков. «Имей в виду,- сказал он перед началом упаковки,- из этих ящиков будут вышибать душу целые сутки подряд». Несмотря на категорическое предупреждение, трудности дороги рисовались мне весьма смутно, а окончательно все стало ясно слишком поздно, уже на биостанции, во время долгих и мучительных попыток рассортировать невообразимую кашу, в которую превратилось содержимое моих ящиков...

Широкий простор Каракульской котловины открылся неожиданно. Крутые склоны отошли в стороны, и машины выкатили на ровную поверхность, слегка всхолмленную старыми моренами. Наконец показался Каракуль, одно из крупнейших высокогорных озер нашей страны. Он еще не вскрылся. Окаймленный по горизонту снежными хребтами, Каракуль лежал громадным ледяным щитом, искрящимся на солнце. Могучие снежные хребты вдали казались игрушечными. С них ползли тучи, там бушевала метель, но над котловиной небо было ясное.

Таким и запомнилось мне озеро - гигантская сверкающая гладь в кольце закутанных в тучи снеговых вершин. Потом я видел его уже без ледяной брони, но также ослепительно сверкала водная поверхность, окруженная темным кольцом гор, наполовину скрытых клубящимися облаками.

Дорога шла вокруг озера, довольно далеко от берега, по мертвой, почти лишенной растительности почве. Местами мы попадали в настоящую песчаную пустыню - песок лежал со всех сторон, и ветер нес его через дорогу тонкими струйками. Просто не верилось, что мы на высоте 4 тысяч метров над уровнем моря. Потом мы выбрались на берег реки, текущей по широкой долине («Музкол!» - прокричал Коля), и долго ехали вдоль берега. Реки почти не было видно: ее целиком скрывала обширная наледь, около пятисот метров шириной, которая тянулась на несколько километров и напоминала настоящий ледник. Местами, где в наледи образовались бреши, была видна бурлящая вода, текущая под ледяным щитом не менее двух-трех метров толщины. (Наледь эта нередко не стаивает целое лето, и некоторые исследователи даже считали ее долинным ледником. Расположение у самой дороги очень удобно для добычи льда, идущего для устройства ледников. Погреб-холодильник биостанции загружался обычно музкольским льдом. Кстати, Музкол в переводе с киргизского означает ледяная река.)

В этой мертвой высокогорной пустыне, неприветливой и холодной, все-таки заметны были признаки жизни. Часто попадались бегавшие у дорожного полотна рогатые жаворонки, обычнейшие памирские птицы. Свое название они получили за маленькие черные пучки ушных перьев, очень похожие на рожки. В одном месте, уже за Каракульской котловиной, наши машины подняли со склона стайку скалистых голубей. Они стремительно рванулись куда-то вверх, мелькая на солнце белым подбоем крыльев. В другом месте дорогу перебежал заяц, а когда грузовики, тяжело урча, стали взбираться на перевал Акбайтал (Белая Лошадь), низко, над самой дорогой, плавно прошел бородач. Я высунулся из кабины почти по пояс, наблюдая, как эта громадная хищная птица, почти не шевеля крыльями, парила над склонами, медленно поднимаясь вверх.

Акбайтал был последним и самым высоким перевалом на нашем пути. Высота его над уровнем моря 4655 метров. До прокладки Тибетского автомобильного тракта это был самый высокий автодорожный перевал в мире. Подъем на него долог и изнурителен, но серпантинов здесь почти нет, дорога большей частью идет прямо, вдоль русла небольшой речки.

Передняя машина вдруг резко затормозила. Из кабины выскочил Леонид и замахал руками. Коля вскрикнул: «Смотри, архары!» Машина остановилась, и я тоже выскочил на дорогу. Но слезящиеся от ветра, пыли и ослепительного сияния солнца глаза ничего не могли увидеть.

- Да вон, вон же они,- указывал рукой Леонид,- вот бегут, пять штук! Ну, видишь?

Наконец, прибегнув к помощи бинокля, увидел животных и я. Окраска архаров, крупных горных баранов, совершенно сливалась с серым цветом склона. В бинокль было хорошо видно, как стройные животные бегут тесной группой вверх. Метрах в пятистах от нас они, как по команде, замерли, повернув к машинам головы, украшенные великолепными рогами. Затем снова, но уже не спеша они потрусили дальше.

На самой вершине перевала мотор вдруг заглох: засорились жиклеры карбюратора. Стартер не работал, и после продувки заводить мотор пришлось ручкой. Коля взобрался в кабину и ласково попросил меня «крутануть». Я напыжился, рванул ручку на один оборот, второй, третий и... все поплыло у меня перед глазами. Холодные ледяные вершины вокруг понеслись в стремительном хороводе, ноги потянуло в сторону, и я буквально рухнул на крыло. Прошло не менее минуты, прежде чем я пришел в себя. Только сейчас я по-настоящему почувствовал, что такое высота. Сказался стремительный, без всякой акклиматизации, бросок на Крышу Мира. Коля только посмеялся, почесал в затылке и с двух оборотов завел двигатель сам.

Как оказалось потом, я был не первым и не последним, кого подобным образом разыграли шоферы. Что дело тут главным образом в акклиматизации, я убедился позже, два года спустя. Меня вез тогда Саша Дерунов. Наша машина заставляла всех встречных поспешно шарахаться в сторону: в кузове ее был укреплен громоздкий гусеничный трактор, который нужно было доставить на биостанцию. Благодаря этой махине центр тяжести всего сооружения оказался высоко наверху, и поэтому даже слабый крен был очень опасен. Больше всего страху мы натерпелись на Талдыке и Кызыларте, где несколько раз при поворотах с серпантина на серпантин машина едва не сваливалась вниз. А на подъеме к вершине Акбайтала, крутом и длинном, мотор в разреженном воздухе не тянул. Поднимались так. Чуть только обессилевший мотор начинал глохнуть, Саша сразу же сажал машину на тормоза. Я бежал сзади, прижимая к животу увесистый камень, и, едва Саша начинал тормозить, бросал его под заднее колесо. Машина грузно оседала назад, на камень, и замирала на месте. Затем Саша разгонял мотор и, резко включив передачу, рывком проходил десяток-другой метров, после чего все повторялось сначала. Устал я, конечно, тогда предельно, но никаких головокружений и тошноты не было.

Акбайтал... Конечно, он не очень эффектен. Но для меня это самый волнующий перевал. Громадные вершины хребта Музкол, закованные в лед и снег, ощетинившиеся черными гребнями скал, здесь как будто совсем рядом. Нередко облака оказываются внизу и, когда едешь над ними, на уровне вечных снегов, ощущение создается совершенно необыкновенное!

Темнело. Машины дружно пылили по прямой как стрела ленте тракта. Мы мчались по широкой и ровной долине Акбайтала, окаймленной крутыми склонами скалистых гор. Садившееся солнце временами прорывалось сквозь тучи и внезапно освещало отдельные участки гор, то красные, то желтые, то синие. Постепенно краски тускнели, переходя с темнотой во все оттенки черного и синего цветов. Затем все потонуло в сплошном мраке, и только полотно дороги мчалось на нас в ярком свете фар.

Справа, из глухой тьмы подножия хребта, вдруг дружно замигала стайка огоньков.

- Ну, вот и Чечекты,- облегченно вздохнул Коля.- Биостанция!

После трудной дороги спалось крепко. Разбудил меня могучий рев ишака, надсадно оравшего прямо под окном комнаты, в которую нас вечером поместили. В окно било яркое солнце, был виден кусок темно-синего неба. Только я собрался вставать, как дверь распахнулась и в комнату вошел Леонид в сопровождении высокого широкоплечего киргиза. Входя, тот согнулся почти вдвое.

- Еще дрыхнет! - возмущенно зашумел Леонид.- Смотри, Мамат, это ленинградский студент,- представил он меня таким тоном, каким в зоопарке поясняют маленьким детям: а вот это-де, ребятки, белый медведь!

Так я познакомился с Маматом Таштанбековым, рабочим биостанции, постоянным спутником в наших последующих скитаниях по горам Памира. Это был опытный путешественник. Он так сработался с Леонидом, что уже прекрасно разбирался в растениях и многие из них называл по-латыни. Мамат был весьма эрудированным человеком, а его богатая приключениями жизнь делала его интересным собеседником.

Подгоняемый сердитым ворчанием Леонида, я стремительно оделся, и мы втроем вышли наружу. Яркое высокогорное солнце заставило меня зажмуриться, а когда глаза немного привыкли к свету, я прежде всего увидел красивую снежную вершину, возвышающуюся над станцией. Это был пик Зор, последняя крупная вершина в южной оконечности хребта Музкол.

 Пик Зор
Пик Зор

По маленькой улочке биостанции сновали сотрудники, разгружались пришедшие машины, бродили ишаки и собаки. У конюшни в кучах навоза копошились снежные воробьи, (Окраска их - красивое сочетание белого, черного и серого цветов, голос - звонкое чвивьканье, и с нашим домовым воробьем у них только и есть общего, что любовь к человеческим поселениям да название воробей.)

Так началось мое знакомство с Памирской биологической станцией, ставшей основным стационаром на все последующие годы работы. Отсюда совершались многочисленные выезды на короткие и дальние маршруты или на временные стационары, которые, в зависимости от ситуации, я разбивал в самых различных местах нагорья.

Снежный воробей у гнезда
Снежный воробей у гнезда

Конечно, прежде всего, я постарался обшарить как следует окрестности биостанции. Расположена она очень удачно, и в непосредственной близости от нее можно встретить почти все наиболее характерные ландшафты Памира - от ветреных полупустынных равнин до глубоких снегов, скрывающих вечным покровом гребни гор. Белые домики биостанции приютились у самого подножия хребта Музкол, вернее, его южной оконечности. Некоторые вершины этого хребта, одного из самых высоких во внутренних частях нагорья, поднимаются более чем на 6 тысяч метров. Над биостанцией возвышается пирамидальная вершина красавца Зора, высота которого, как меня уверили сначала, была 6009 метров. Только два года спустя удалось выяснить, что на картах пик этот именуется Акджилгой, а высота его всего 5650 метров.

С южной стороны, из широкой и сухой долины Восточного Пшарта, Зор выглядит менее внушительно, и снег венчает только самую его вершину. Зато с северного склона, заснеженного почти сплошь, круто падает вниз висячий ледник, отороченный по краям черными зубцами скал. Ледник буквально висит над большим ледниковым цирком, который расположен на высоте 4760 метров и очень живописен. Нередко за зиму его так заваливает снегом, что он не оттаивает до июля.

Отсюда берет начало Чечектинка, веселая, быстрая речка, дающая воду опытным полям биостанции. Она начинается небольшим ручейком, который, выходя из цирка, стремительно катится вниз, прорывая древние морены. За пятнадцать километров пути до станции Чечектинка принимает несколько притоков, небольших ручьев, текущих по глубоко врезанным в склоны гор щелям. Местами эти щели напоминают миниатюрные каньоны. Бурная и многоводная июльскими вечерами, в разгар таяния снегов, к утру Чечектинка превращается в чистую, тихую речку.

Верховье реки Чечекты
Верховье реки Чечекты

К осени воды становится все меньше, и уже в августе она достигает станции только по вечерам, иссякая к утру: после ночных заморозков таяние снегов в верховьях полностью прекращается. В сентябре вода все реже и реже доходит до станции, а в октябре река совершенно пересыхает. Только в верхней части долины, в небольшом ущельице, вода все еще струится в теплые дни, замерзая ночью и постепенно образуя толстенный слой льда. Эта напоминающая миниатюрный ледник наледь скрывает долину. Нередко она так и не успевает растаять за лето, хотя и сильно уменьшается.

Словом, Чечектинка - типичная памирская речка. Впадает она в Акбайтал, но действительно впадать в него ей удается только в июле, и то далеко не всякий день. Правда, половину своей воды Чечектинка отдает полям станции. Кстати, и в самом Акбайтале вода течет тоже только в середине лета.

По имени речки урочище, в котором расположена биостанция, тоже называется Чечекты. (Мы называли его сокращенно-ласкательно - Чичики.)

По сути дела, для нас Чечекты был маленьким островком цивилизации, затерянным среди диких, суровых гор. Здесь мы приходили в себя после долгих маршрутов или длительных стационарных работ, где дом твой - палатка, основной спутник - собачий холод, еда - дважды в сутки и работа - от восхода до заката.

Теплые, чистые комнаты, электричество, книги, радио, кино, трехразовое питание, причем с нормальным обедом из первого, второго и третьего,- все это после суровых полевых будней доставляло особое удовольствие.

Помимо чисто материальных благ изобиловала и духовная пища. Я уже упомянул о книгах и кино, а недостатка в интересных людях на станции никогда не было.

Особенно памятны первые годы работы на Памире, когда станцией руководил Кирилл Владимирович Станюкович. Двери станции всегда были гостеприимно распахнуты для всех экспедиций и просто бродяг-одиночек. Если Кирилл Владимирович находился на станции, то гостей он встречал сам. Его громадная, обтянутая тельняшкой фигура и басовитое: «Приветствую вас, синьоры», производили действие совершенно неотразимое, и «синьоры», в особенности новички, сразу же чувствовали, что попали в место не совсем обычное. А заезжали на станцию многие, редкая экспедиция или группа миновала ее. Кто только не побывал здесь за последние два десятка лет!

Конечно, гостей привлекала не только возможность получить сносный ночлег, но и целый крут любопытнейших проблем, над которыми работали сотрудники станции. Станция занимается главным образом изучением растительности Памира. Здесь исследуются растительный покров гор, закономерности изменения его с высотой, особенности биологии памирских растений, процессы фотосинтеза на больших высотах. Наряду с этими важными научными исследованиями здесь выполняются работы, имеющие непосредственное практическое значение,- картирование пастбищ, разработка способов их обогащения за счет местных естественных ресурсов, изучение методики выращивания сельскохозяйственных культур и другие. Многие исследования, выполненные на биостанции, получили всемирную известность.

предыдущая главасодержаниеследующая глава







Ученые нашли «биокомпас» в птичьих глазах

Самая старая птица выводит потомство в 67 лет

Хищные птицы отпугивают лондонских голубей

Голуби используют шум крыльев для коммуникации

Последний из рода мохо

Конкурсы певчих птиц – популярное увлечение в Индонезии

Почтовые голуби пользуются опытом предыдущих поколений

Десять самых красивых птиц в мире

Ученые объяснили форму птичьих яиц

Десять самых маленьких птиц в мире

Птенец из бирманского янтаря помог уточнить особенности развития мезозойских птиц

Популярность Гарри Поттера угрожает индонезийским совам

Топ-10 самых опасных хищных птиц

У кого четыре пола

У самой старой 66-летней птицы вылупился птенец
© Злыгостев Алексей Сергеевич, подборка материалов, оцифровка, статьи, оформление, разработка ПО 2001-2018
При копировании материалов проекта обязательно ставить ссылку на страницу источник:
http://ornithology.su/ 'Ornithology.su: Библиотека по орнитологии'
Рейтинг@Mail.ru